Гайдук+Алёхина (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} bat_on) wrote,@ 2008-04-08 20:10:00 |
|
Моя мама абсолютно счастливый человек. Так она сама говорит.
Несмотря на страшнейший артроз (инвалидность примерно уже второй степени), на который ей как-то все время наплевать. Таскается на стоянку, работает сторожем. Лечить трудно, отговорить работать – невозможно. Работать она вывалилась в девяносто пятом году, когда меня накрыл локальный финансовый кризис, и я какое-то время не мог содержать уже безработных, но еще допенсионерских родителей. С тех пор все изменилось. По всякому поводу она сует мне денежные подарки и не такие уж несущественные – тысячу, две, к какому-нибудь празднику. Отказаться невозможно, пробовал - реально обижается, расстраивается. Про то, что я зарабатываю в двадцать раз (а вместе с женой в пятьдесят) больше нее, и слышать не хочет.
Еще с годами к ней вдруг вернулось деревенское произношение, с раскатистой такой буквой «г» – мама с самого юга брянской области, где родной язык – чистейший аутентичный суржик. Притом, что ее собственные родители, сельские учителя, этим языком не владели до самой смерти. У бабушки была самая высокая советская пенсия: сто двадцать рублей ноль-ноль копеек, плюс две тонны «брикета» в год – за тридцать лет русского языка и литературы в деревенской школе.
Мама тоже в прошлом «училка», но наоборот - немецкого.
Ей всегда совершенно нечего подарить к празднику – у нее «все есть». Потому что она давно уже живет не своей жизнью, а детей: старшего, типа литработника, и младшего, доцента третьего меда и зубного практиканта1 ё. Что-то здесь очень архаичное, родовое, но на самом деле и настоящее. Таким людям как мама, наверное, совершенно не страшно умирать. Лет, надеюсь, через сорок.
Мы ей к восьмому марта подарили орхидею в горшке. Мама с облегчением сказала: вот, правильно - дарите всегда мне цветы. И сунула мне очередные две тысячи «к дню рождения».
Несмотря на страшнейший артроз (инвалидность примерно уже второй степени), на который ей как-то все время наплевать. Таскается на стоянку, работает сторожем. Лечить трудно, отговорить работать – невозможно. Работать она вывалилась в девяносто пятом году, когда меня накрыл локальный финансовый кризис, и я какое-то время не мог содержать уже безработных, но еще допенсионерских родителей. С тех пор все изменилось. По всякому поводу она сует мне денежные подарки и не такие уж несущественные – тысячу, две, к какому-нибудь празднику. Отказаться невозможно, пробовал - реально обижается, расстраивается. Про то, что я зарабатываю в двадцать раз (а вместе с женой в пятьдесят) больше нее, и слышать не хочет.
Еще с годами к ней вдруг вернулось деревенское произношение, с раскатистой такой буквой «г» – мама с самого юга брянской области, где родной язык – чистейший аутентичный суржик. Притом, что ее собственные родители, сельские учителя, этим языком не владели до самой смерти. У бабушки была самая высокая советская пенсия: сто двадцать рублей ноль-ноль копеек, плюс две тонны «брикета» в год – за тридцать лет русского языка и литературы в деревенской школе.
Мама тоже в прошлом «училка», но наоборот - немецкого.
Ей всегда совершенно нечего подарить к празднику – у нее «все есть». Потому что она давно уже живет не своей жизнью, а детей: старшего, типа литработника, и младшего, доцента третьего меда и зубного практиканта1 ё. Что-то здесь очень архаичное, родовое, но на самом деле и настоящее. Таким людям как мама, наверное, совершенно не страшно умирать. Лет, надеюсь, через сорок.
Мы ей к восьмому марта подарили орхидею в горшке. Мама с облегчением сказала: вот, правильно - дарите всегда мне цветы. И сунула мне очередные две тысячи «к дню рождения».
